ИГРА

 

             Ты улыбаешься Господи? Неужели и в этот раз, когда я впустую потратил два месяца, какие там два - больше, - выбросил на ветер, прокутил, проиграл, Ты снова улыбаешься и прощаешь? Да…, а я бы не простил. Запрудив свою жизнь высокими смыслами и принципами, понимал же я краешком ума, что предаюсь полной бессмыслице, понимал и прятался от своего понимания; где-то глубоко в подсознании ожидая расплаты за предательство провозглашенных рассудком истин.

             И что же? Вместо наказания получаю награду, вместо гнева Твоего – улыбку?!..

             Привычка – вездесущий демон, я стал привыкать к такому положению вещей, и, признаться честно, - уже перестал удивляться покладистости судьбы, на все закрывающей глаза, все прощающей. Иное удивляет меня, - непередаваемая пластичность мира, одухотворяющая осмысленность самых нелепых, на первый взгляд, его проявлений.

Ведь что произошло? Я страстно, взахлеб увлекся компьютерной игрушкой, которую идеалист-философ, обычно верховодящий во мне, обозвал бы безделицей, пустышкой, никчемной тратой времени. Он без труда доказал бы чудовищную бестолковость и жалкую постыдность подобного времяпрепровождения, но… ему не давали слова. Так же как и другим обитателям внутреннего мира. Надо всем безраздельно господствовал Азарт, с удивительной детской самозабвенностью отдающийся игре. Так я тогда и объяснял себе и другим этот странный казус, приключившийся со мной – неутоленным ребячеством, ненаигравшимся детством. В объяснении этом много правды. Мальчишка, которому после стольких лет выпала возможность сыграть в войну, взбунтовался, вырывался из тенет подсознания, и решил, наконец, хоть раз в жизни наиграться всласть.

             Все бы хорошо, вот только философ, понемногу начавший приходить в себя, никак не мог взять в толк, и удовлетвориться предположением, будто во всем «виноват» ребенок. Будто он так просто, без боя захватил бразды правления в свои детские, заметьте,  ручонки, и преспокойно правил больше двух месяцев. Это тогда как обычно, право занимать высшую ступень духовной иерархии нужно отстаивать чуть ли не ежеминутно перед лицом других претендентов на престол. Нет, должны были задействоваться какие-то нешуточные, возможно, скрытые до сих пор силы психики, способные безоговорочно подминать под себя несогласных.

Мыслитель во мне пытался мыслить последовательно. Тебя необъяснимо влечет глупая игра, забава, ты  же не только не сопротивляешься, но еще и упиваешься ей. Значит, мотивация игры овладевает тобой не силой, а хитростью, выпуская из бутылки страстей какого-то неведомого джина, либо доводя до беспамятства старых надсмотрщиков сознания. Джин? Откуда ему взяться? Внутренний мир изучен вдоль и поперек, никаких джинов. Мальчишка-баловник?  Воодушевить, увлечь на потешные ратные подвиги скучных, тяжелых на подъем над-смотрщиков ему вряд ли под силу. К тому же они слишком захвачены игрой по правилам социума, их ничто на свете, по сути, больше не интересует... А может быть, разгадка именно в этом? Может быть, игра, охмурившая меня, просто подобие жизни и, в первую очередь, жизни социальной? Неведомые же силы – страстишки, типа: тщеславия, любопытства, неудовлетворенного самолюбия и т.д.?

             Очень похоже на правду. Это ведь только так кажется, что правила игры выдумываются. На самом деле, их копируют, срисовывают с самых привлекательных и заманчивых черт социальной действительности, прислушиваясь к голосу порождаемых ими мечтаний. Нажал кнопку, и вот ты уже рыцарь без страха и упрека, способный казнить или миловать, спасать или обрекать на верную смерть. Более того, ты волен рисковать и жертвовать собой! Друзья, только представьте, боясь в повседневности совершить мало-мальски решительный поступок, здесь, в мановение ока, каждый из нас способен превратиться в первого храбреца и задиру.

Подражание увлекательной стороне обыденности – лишь часть разгадки, нельзя забывать еще и о другом немаловажном моменте. Игрок, вершащий судьбы своих героев, не чувствует боли! Он может тревожиться, переживать, с ним может, наверное, случиться сердечный приступ, но он далек от того, чтобы чувствовать муку, брошенного на нож, компьютерного тела. Что: «чувствовать», даже со-чувствовать нелепо. Редкая возможность. Всюду боль, страх перед ней. В этой жизни каждый приговорен бежать от страданий и беспрестанно страдать. Тут же, представляется случай хоть и понарошку, но жить (!) без боли. Не как-то там, забившись в угол, тихонько прозябать, а действовать, драться, побеждать.

Выходит, сила игры в нашей слабости. Даже игрушечная жизнь милей настоящей, если не заставляет страдать. Когда же правила переносят тебя в миры воплощенной фантазии, игра становиться прекрасной заменой «жизни сей». Остается только поверить в нарисованных рыцарей, вампиров, упырей и волшебников, и новая, одновременно, понятная, и оттого, милая сердцу реальность, - к твоим услугам.

Рассуждая подобным образом, я стал успокаиваться. Начала обрисовываться общая картина произошедшего. Во-первых, прояснилась история с редчайшим единением внутренних сил под флагами ”Heroes”. Философ, забывшись, впал в детство. Эго с соратниками, обычно яростно противостоящие ему, тоже не скучали, найдя прекрасный повод поупражняться в решительности, настойчивости, умении самоутверждаться в любых ситуациях. Одним словом, всем нашлось дело. Новые, будоражащие воображение правила, действительно, превратили меня на время в ребенка, познающего компьютерный мир, осваивающегося в незнакомой, захватывающей дух обстановке.

             Во-вторых, стало ясно, интрига игры – это интрига социума, его законов. Стесняться нечего. «Взрослые» с самыми серьезными, озабоченными лицами занимаются тем же самым. Но об этом чуть позже. Здесь же еще раз повторимся: игра, по крайней мере, в моем случае - лишь веселая копия взрослой жизни. 

             В-третьих, была подмечена особая роль боли, вернее, ее отсутствия, определяющая, во многом, притягательную силу невзаправдашней жизни. 

Во-первых, во-вторых, в-третьих.… Столько понято, казалось бы, философ может спать спокойно. Не тут-то было, все это только присказка.

             Очнувшись, глубинная часть познающего «я», осмотрелась и признала: успокаиваться на «столько понятом» – смешно. На самом деле, не понято ничего. Наоборот, стоило прикоснуться исследовательским щупальцем разума к незначительной проблемке, как отовсюду проступили очертания других, куда более сложных, чуть ли не извечных вопросов.

             Вроде бы согласились: преимущество игры – в отсутствии боли. Игра избавляет, отвлекает от действия непреложного закона бытия. С размаху напарываемся на подводную часть айсберга. Зачем? Во имя чего живое, в отличие от его анимационного подобия, приговорено страдать? Почему боль, точнее: способность претерпевать ее, является непременным атрибутом полноценной (?!) жизни? Помножая подобные вопросы на исходную аксиому: «все имеет смысл», приходим к любопытному выводу. Всяк, от мала до велика, страдает, боится - не случайно! Мука живого, страх и нежелание переживать ее – имеет глобальный метафизический смысл. Сумей разгадать его, узнаешь о себе нечто изначальное; не задумывайся о том, будет упущено и многое другое. С природой игры, к примеру, нам так до конца и не разобраться. Однако позволять себе отвлекаться на такой вопрос, не вопрос, - вопросище, мы не можем. Смысл боли и смысл игры соотносятся как слон и моська. Возьмись мы за исследование первого, второе, затерявшись в гигантской тени его, будет на время отложено, и навсегда забыто. Потому, ограничимся короткой констатацией: в игре нет страданий, но нет и окончательной развернутости, настоящести предметного мира. Реальность существования какими-то таинственными нитями переплетена с нашими нервными окончаниями. Она зависит от способности чего-то иного, находящегося вне нас, вторгаться в нашу жизнь, причинять боль или дарить наслаждение.

             «Мультяшки» - обман, но эмоции, переживания – правда. В той части, в которой игра заставляет нас чувствовать, переживать, она вполне натуральная реальность. Она такая же частица этого мира, как и многое другое, например, этот исписанный листок бумаги. Более того, если сравнивать по интенсивности воздействия на сознание игрока, то «глупость» и «забава» могут оказаться куда большей реальностью, чем приевшееся и нетрогающее присутствие предметности.

Шаг в сторону, и мы снова окажемся в области неизведанного, образующего на философской карте еще большее белое пятно, чем проблематика боли. Великая загадка и простой, пульсирующий в крови любого читателя, ответ. ПЕРЕОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ. Уникальное качество человека, отличающее его, созданного по образу и подобию, от всякой твари земной и небесной. Мы способны переотождествляться, и нет, наверное, большей значимости, лежащей в основе человеческого бытия.

Изучая движения души, выискивая их первопричину, можно наткнуться как на отправную точку именно на эту заданность. От сострадания до национализма, от спортивных перипетий до художественных взлетов, множество еще всяких от и до, были бы без нее невозможны. Например, кино, книги, вообще искусство, что это, как не способ смотреть на мир глазами другого? Творчество обязано своим возникновением этой исключительной способности человеческого сознания. Чем мощнее произведение, тем меньше в зрителе остается зрителя, и тем больше перевоплощается он в того, на кого пришел посмотреть.

Еще шажок и приблизишься к бездне, в которой теряются жизнь и смерть, видя которую, постигаешь вечность. На Востоке ей дали имя: «сансара». Она тоже в основе своей имеет способность к отождествлению и воплощению, однако, в подробности вдаваться опасно, можно надолго увязнуть, лучше вернуться к игре.

Игра – подобие жизни. А жизнь – подобие игры. Это не банальность, поверьте, это маленькая философская истина, впрочем, может быть не такая и маленькая. Играя, человек перевоплощается, в этом - смысл игры. Входя в социум, он тоже вынужден перевоплощаться, без этого общество развалилось бы на несвязанные индивидуальные составляющие. Иначе говоря, хочешь быть членом общества, прими правила этой грандиозной коллективной игры.

Мы переотождествляемся на каждом шагу, чаще всего даже не замечая этого. Вот вошел человек, ничего особенного, мы так же к нему и отнеслись, но вот он нацепил погоны, зашуршал валютой, представился начальником…, и вдруг что-то изменилось. Мы отнеслись к нему по другому. Что случилось? Каким он был, таким и остался, внутри не изменившись ни грамма. Что произошло? Поменялась его и наша роль, и только. Об этом написаны книги, но идти дальше констатации фактов, или советов, как бы получше распорядится уготованной судьбой участью, их авторы обычно не рискуют. Не рискнем и мы. Попробуем лишь подвести промежуточную черту. Общество – все-общая пожизненная игра. В отличие от жалостливого компьютера, социум заставляет лить настоящую кровь и всерьез верить в обретения и неудачи им подстраиваемые, и, тем не менее, он – само воплощение игры, ее завешенное выражение. К нам намертво прирастает та социальная шкура, в которую мы бываем загнаны силой обстоятельств. В конце концов, большинство из нас перестает различать за ней себя, но это не меняет существа дела - мы хоть и вынужденные, но игроки «по жизни». Об этом любят иногда поговорить, но мало кто умеет помнить о том ежеминутно, особенно когда на лицо напялена очередная маска. Нашлись бы силы и разумение отказаться от игры и отыскать свое истинное лицо, жизнь переменилась бы в принципе…, однако, мы снова прервемся, ибо это опять же потребовало бы от нас отдельного и серьезного размышления.

Каждый раз, останавливаясь так вот на полуслове, я преследую цель подвести к развилке, обещающей дальнюю и полную не раскрытых тайн дорогу, сулящую в конце то ли гибельный тупик, то ли чудесное откровение. Согласитесь, было бы жаль в куцем, скомканном виде представлять темы, которым впору посвящать статьи, книги, жизнь(и)! Переотождествление, колесо перерождений, предназначение и смысл человеческого общества… К этим вопросам стоило приблизиться хотя бы для того, чтобы окинуть взглядом сказочные просторищи непознанного, открывающиеся глазам, слезшего с насиженной печки обыденных мыслей, читателя. К тем же, кого ухмылка, скрытая в восторженности предыдущей фразы не  касается, скажем. Набросаны лишь штрихи, лишь планы будущих похождений, хотите, идите без меня, потом расскажете, вот было бы интересно послушать.

Сам же я, в рамках отыскания смысла игры останавливался примерно там же где и теперь, меня более высоких умствований интересовали все же вывихи собственного сознания. А именно «вывихами» продолжал, не смотря ни на что, считать философ захваченность игрой.

И вот что он вывел. Самозабвение, с которым погружался я в мир компьютерной иллюзии, объясняется не столько устранением угрозы физической боли, сколько двухмерностью игрового бытия. Физическая боль не так уж часта в моей жизни, чтобы, забыв обо всем, прятаться от ее угрозы, а вот плоская, двухмерная ясность вполне могла привлечь вечно неудовлетворенного, раздираемого сомнениями искателя истины.

Так и есть, решил философ, я соскучился по однозначности, надежности, двухмерной простоте. Как же уютно в таком мирке, где тебе с первых шагов известно что, зачем и почему; где поставлена цель, предоставлены средства, остается только дать волю своей активности. Первая ось – правила, они логичны и достаточно разнообразны, вторая - твое рвение, увлеченность, азарт.

             От плоско-стопия подобной реальности скоро устаешь, но пока не наскучило, ты - счастлив (в широком понимании этого слова), после одного лишь нажатия клавиши «пуск».

Неужели: «счастлив»? И почему непременно: «наскучит»? Потому что - тебя нет! Помните о переотождествлении? Пока ты ассоциируешь себя со своим игровым героем, твоя уникальная, неповторимая само-бытность  быть перестает. Ты переносишь свою экзистенцию в двигающиеся фигурки. Способность к пере-отождествлению производна от способности к самоотождествлению. Игрок отказывается от «само» от «я», данного от рождения, в результате, жизнь и действие продолжаются, а ответственного нет. Дар и тяжесть (само) рефлексии сбрасываются с плечей как громоздкая, ненужная поклажа. Становиться заметно легче. Еще бы не стало, отделаться от лишнего измерения, к тому же, обращенного внутрь, в себя, частенько зудящего беспокойной старой занозой. Избавиться от всех этих: Кто я? Зачем? Прав ли? Нужен? И т.д., конечно же, легчает. Так ли уж справедливо приделывать кавычки к игровому «счастью»,  всего лишь за то, что оно: наивное, беспечное, маленькое, приземленное?

Ваш покорный слуга нередко тихонько ерничает, но усмешек его без микроскопа, наверное, не разглядеть, а вот упрощения, которыми он тоже регулярно грешит, боюсь,  могут бросаться в глаза. Никто не спорит(?), сильная вовлеченность в игру и пресыщенность, скоро наступающая, объясняются, во многом, бегством от рефлексирующего самосознания, но разве может уместиться вся многогранность истины в столь нехитром объяснении?

Когда меня нет, я, - счастлив или, по крайней мере, беззаботен. Когда же меня нет слишком долго, я – «неизреченный» начинает (ю) скучать.

Эх, кабы ухватив двумя словами истину, вывести ее «на свет божий», чтобы вспыхнула она ярко-ярко всем на загляденье, навсегда разгоняя темень вечного взаимонепонимания. Куда там. Изъясняясь кратко, можно высечь лукавую искру афоризма, она на мгновенье заигрывающе сверкнет, и тут же погаснет, оставляя нас в привычных потемках. Мы не успеем рассмотреть и малого, где уж разглядеть большое – «истину во всей ее многогранности». В то же время, пускаться в долгие объяснения - значит раздувать тлеющие головешки, и себя забудешь и смысл потеряешь. Куда ни пойди, всюду, как страшный, дремучий лес - глухая безнадежность вербализации.

Не случайно прервались мы на «я–неизреченном». Коли, объясняя простое, глашатай обречен плутать в непролазной глуши чужого непонимания, значит, в самый раз браться за сложное, за неизреченное, ибо в таком случае он ничем не рискует. «Бога никто не видел» – говориться в одной восточной притче. «Я – неизреченное» - тоже, собственно, о нем никто еще даже не слышал. Вы – первый. Рисуй - не хочу, не понимаешь – на здоровье.

Речь же шла о замысле, о вселенском замысле не торопясь разворачивающемся в нас, как и во всем живом, как и вообще во всем. О замысле таком грандиозном, что не изречь его, как ни старайся. Будучи во всем и во всех скрытым, представляя из себя некий первозданный, неотъемлемый код сущего, он должен был бы незаметно помогать верно идущему, и, в меру необходимости - настойчиво, когда нужно – грубо отпихивать  от обочины, сбившегося с пути. Скука – один из биологических (психологических) механизмов, такого «отпихивания». Вроде бы все хорошо, нарисованный мирок все так же ярок и занимателен, однако, откуда-то с тылу крадучись подступает уныние. Краски постепенно блекнут и стынут, и ты, в один прекрасный момент, оказываешься на эмоциональном мелководье. Реальность, гостеприимно развернутая компьютером, уподобляясь «Потемкинской деревне», делается плоской подменой.

Что особенно важно, компьютерная виртуальность – только пример, всякая игра, в конечном счете, должна надоесть, всякая! Изначальному замыслу о человеке, не уместиться ни в каком подобии, ему подавай жизнь целиком. А игра, поделившись скрытым в ней, умирает, превращаясь из веселого учителя жизни – в иллюзию и обман. Иссякнув на новизну, она становится дважды подменой. Первая калечит субъекта. Суть души человеческой, названная мной, с вашего молчаливого согласия, «я - неизреченным», не раскрывается, не распочковывается, сигнализируя из подсознания настроениями опустошенности, скуки, обращая жизненный опыт в бессмысленную круговерть майи. Вторая увечит действительность, в которой существует субъект. Двухмерность игры – проклятье; лишь поначалу, ось самосознания находит выражение в познании окружающей действительности, по мере исчезновения непознанного, исчезает и она. Если процесс запустить, недостача заветной координаты приведет к полной утрате объема и во внутреннем, и во внешнем мире. Последнее кажется абсурдным, но только на первый взгляд. Нет дуального противостояния «Я – МИР», нет и соответствующего измерения в обоих.… По заведенному обыкновению, дальше не пойдем.

Вернемся к аксиоме: «любая игра – двухмерна». Зачем? Затем, чтобы лицезреть вывод, следующий с неизбежностью из названной связки. Социум, мы об этом уже говорили, - грандиозная, никакое сравнение не будет преувеличением: колоссальная, пусть даже незаменимая, но: ИГРА. Следовательно, он не более чем двухмерное подобие первозданной, истинной жизни. С тех пор, как мы освоим его правила и законы, а каждый убежден, что уж он то в них разобрался давно, социальный мир для нас - это бестолковое, не приносящее ровным счетом никакой пользы лицедейство. Где игра, там и скука; где скука, там и бегство от нее… в карьеру, семью, спорт, наркотики, алкоголь и т.д., и т.п.

Сколько захватывающих, интереснейших тем незаметно проносятся мимо. И это еще что, давеча мирно проплыл неописуемый по красе и величию кит, один из тех, на которых держится мироздание, а мы его даже не поприветствовали. ВЕРА. Без нее не устояла бы никакая проекция мира в сознании индивида, ни плоская, ни объемная. Без нее не устоял бы Человек. Не поверь он в реальность действительности, наблюдаемой глазами другого, так навсегда и остался бы коротать свой век в шкуре животного. Да что там переотождествление, мелочь; вера – фундамент всего мировоззрения. Благодаря ей, я имею образ мира, сотканный из опыта и фантазии, хоть и скудный, и заведомо неверный, но позволяющий мне ориентироваться в безумном разнообразии оттенков и смыслов, разворачивающихся на нескончаемой фиесте бытия. Вера скрепляет разрозненные индивидуальные представления о действительности в целостную картину и, в то же время, имеет кисти, с помощью которой можно дорисовывать, менять ее. Не выходит. Даже самыми общими штрихами не обозначить и не ухватить сущности Веры. Отдадим же ей честь, признаем ее необъятность и отправимся дальше.

Тем паче, что общетеоретические находки ценны только в практической огранке. И если с первым у нас, – куда ни шло, то второе осталось незаслуженно забытым. Приведу лишь один пример. Хорошо, социум двухмерен, подметили, присмотрелись, получили достаточно подтверждений. И что дальше? Констатация зла ни в коем случае не избавляет от него, наоборот, лишь усугубляет муки осознавшего истинное положение вещей. Очутившись в прежних обстоятельствах, почти невозможно отказаться от привычных реакций. Будто слушаясь невидимого навязчивого суфлера, будешь произносить фальшивые монологи, потом  же терзаться жуткими угрызениями. Как быть? Осознание не спасает. Теоретическому заряду не хватает капсюля практической методы. Мне же на выручку пришло занятное средство. Я принялся  повторять как заповедь: компьютерная игра и игра обыденности – одно и то же, можно забавляться, учится, но нельзя погружаться с головой. Когда стало действовать, радости не было предела. Да, не в твоей власти отключить этот день или эту конкретику, но ты в состоянии, вспомнив себя, отделиться от происходящего, и тогда ничто и никто не страшен, и тогда насупленная серьезность дня сегодняшнего выглядит смешной, милой, безобидной, игрушечной и, в конце концов, - беспомощной.

 

Пришла пора закругляться. С первых строк  этой заметки,  я ищейкой, вынюхивающей контрабандный груз, искал смыслы «потерянного времени». Каково же было мое удивление, когда по мере продвижения, смыслов становилось все больше, а «потерянного времени» - все меньше. Событие заболевает проказой бессмысленности  по нашей вине. Смыслы же – не контрабанда, их никто не прячет, они повсюду, бери сколько Душе угодно.      

             Я настраивался на поиск крохотных оправдательных причин, а находил огромные пространства неизведанных истин, не входя в них, лишь приоткрывая двери и поражаясь виденному, следовал дальше. Бегая так от двери к двери, я страшно спешил, боясь упустить что-то самое важное. Но в одной из них наткнулся на потешающуюся надо мной мысль. Действительно важное, истинно важное упустить нельзя. Оно смотрит на нас отовсюду, оно каждую минуту ждет, когда мы раскроем глаза и увидим его … и вот я вижу Тебя, Господи!