«О себе»

Я….

Сам….

Обо мне….

Описать себя….

Рассказать о себе так, чтобы другой смог не просто построить образ, составленный из внешних, во многом случайных жизненных обстоятельств, а так, чтобы он почувствовал тебя, чтобы взглянул на мир твоими глазами….

Чтобы забрался на самую вершину, где не бывает уже случайного и чужого, и прикоснулся, и удивился и познакомился бы с этим самым Я…

Вот, как бы хотелось рассказать о себе. Чтобы посредством слов, чтобы, восходя по ним (как нарисовано выше)^J, другой не замуровывал тебя в биографию, не облачал в описания и характеристики, а наоборот, отбрасывая поверхностное, дошел бы до самой сути, до живого и светлого… Я.^J

А биография. Что биография? Родился, жил, учился, работал, поженился….^J если поженился, детей родил, если родил, помер, наконец, и это уже наверняка.^J

Не стану я рассказывать о внешнем, этого сколько угодно везде и всюду на других страничках и по всему миру. Приглашаю пройтись в обратном направлении, от наружного к внутреннему, от описания к про-живанию, от грубого к тонкому и светлому….

Начну же с отрывка, написанного несколько лет назад, уже и не вспомнить сколько точно. Он мне попался тут в черновиках и показался отлично подходящим для заявленных целей.

Далее будем продолжать по мере возможного. Этакий журнал «Я-изнутри», если угодно, выходит. Сегодня 07.05.03 – выпуск первый^J.

Еще раз. Написано это несколько лет назад. С тех пор многое уже поменялось. Но исправлять ничего не стану. Даже не буду ставить значки, т.н. «смайлики», используемые у меня в качестве знаков эмоционального препинания, иначе текст пришлось бы испещрить вдоль и поперек. Иронией, само-ироней он буквально переполнен. Хотя нет, в нем есть один «смайлик», наверное, он был у меня первым…^J

Здесь и далее – совершенная правда:

Приди – Словие!

С чего начинается откровение? Я пробовал пристроить на место вступления и таинственные обрывки фраз, призванные побудить к самостоятельным размышлениям; и смотрящиеся в многократные зеркала рефлексии слова о себе, взявшемся за перо; и даже цитаты из русских сказок, так кстати приглашающие искателя истины: «Пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что». Однако каждый из вариантов вступления за пару дней выцветал и сколько ни поливал я его мольбами о вдохновенном расцвете, давал только скудное потомство пожухших, бескрылых мыслей.

В этот раз я решил плюнуть на все (именно «плюнуть», зло и решительно, не прислушиваясь к голосу сомнений и комплексов) и следом за Чайковским, говорившим, что  музыку надо писать «как Бог на душу положит»(!), довериться сиюминутному вдохновению.

Сегодня оно посетило меня в виде старого анекдота, случайно прочитанного и понятого с неожиданной стороны.

«Запускают в космос Белку, Стрелку и Чукчу.

  С земли передают:

- Белка!

- Гав.

- Проверь систему управления.

- Стрелка!

- Гав.

- Проверь систему питания.

- Чукча!

- Гав.

- Что гав? Сиди тихо и ничего не трогай!»

Меня вдруг осенило: ведь я же и есть тот самый чукча, что летит по жизни, как по бесконечному, холодному космосу. Чукча, задавшийся, наконец, вопросом, куда и зачем послан.

Это Белка и Стрелка не знают сомнений. Они на своем месте, им ни к чему мучиться нелепыми вопросами. Все им здесь знакомо и близко, все устроено как нельзя более понятно и просто. Зажглась лампочка элементарной потребности, повилял хвостом, получил свою миску, не зажглась, - порычал на ближнего, облаял дальнего – полегчало, а  изловчился «подсидеть» кого надо, то «нA тебе» большую сахарную кость в свободно конвертируемой валюте. Все на своих местах - дом, семья, работа….., борьба за власть в стае (тем, кто посильнее), нехитрые развлечения (всем остальным)… что еще? Роли давно изучены, законы, по которым следует жить, хорошо известны… и «не ими (нами) придуманы»…

Другое дело чукча, он же, как не крути, человек. Глупо говорить «гав», подчиняясь примитивным инстинктам, еще глупее «сидеть тихо и ничего не трогать». Зачем он этому миру и наоборот? Уж, наверное, не затем, чтобы выполнять чьи-то команды; и уж конечно не затем, чтобы, тихонько отсидев свой век в неприметном уголке, кануть в Лету.

Вопрос: «зачем я здесь?», и стал той беспокойной горошиной, которая заставила ворочаться в сознании моего неусыпного чукчу. Сам не спит и другим не дает. Вот и сижу я, несмотря на позднее время, сижу и пишу, влекомый неизбывным желанием обнаружить карту полета своего, застрявшего в вакууме обыденности экзистенциального корабля. 

Что, чересчур намудрил? Хватит, обещал себе начало больше не переписывать, куда выведет кривая… мыслей и прямая намерений, туда выведет. Окажемся снова в болотистых местностях занудливого бормотания, вовсе откажусь от поиска письменного выхода из сумрака непросветленности. На письме мысль быстро жиреет, из короткой искры открывшегося смысла превращается в объемистое исследование, норовящее обзавестись по ходу многочисленным потомством незаконнорожденных попутных рассуждений.

Анекдот имел ведь незамысловатую мораль: жизнь Белки и Стрелки – собачья жизнь. Кому как, а мне и гавкать тошно, и молчать не по нутру. Простая мысль, но, сколько соблазнительных и, скорее всего, лишних вербальных ответвлений просится на бумагу. Тут и обращение к Белкам со Стрелками, обитающим в каждом, и, совсем не исключено, что читающим сейчас эти строки; и размышления о цели, с которой были посажены в одну камеру (орбитальную – по анекдоту, и психофизическую – по жизни) животное и Человек. И много чего еще, но боюсь, драгоценнейший мой потенциальный читатель, ты не выдержишь и заскучаешь, а мне без тебя - никак. Письмо - энергетическое поле, отвернется второй полюс, зевнет устало, и нет больше поля, и нет больше смысла, хотя… но об этом может быть позже

В любом случае, лучше не отклоняться от главного, а главное во вступлении – это… Я!, (улыбнешься ли ты, неведомый читатель?, если нет, то поправлюсь) - это причина, заставившая меня писать. Кое-что об этом уже сказано. Мы знаем, что наше исследование организовано Чукчей-космонавтом, задавшимся вопросом о смысле пребывания на космолете «Земля». Никак не нарадуюсь на столь емкий образ…. Коренной житель далекой шаманской области (наиболее развитого и населенного, кстати сказать, региона моего внутреннего мира), уставившийся в бесконечную стену вопроса о смысле жизни, отнюдь не исчерпывает его.

Нельзя упускать из вида еще одну грань притчи о представителе малой философской народности, примеряющем на себя роль посланца высшего разума. Без этой грани наша история рискует обратиться в плоский анекдот, равно, как, без памятования об оборотной, всегда скрытой от нас стороне Луны, мы имеем заурядный, уличный фонарь, к тому же то и дело выходящий из строя. В данном случае в темноте затерялась обратная сторона обеспокоенности, охватившей главного героя. Убедиться, что ты не только комплекс инстинктов и привитого социумом поведения, что ты не «Белка и Стрелка» – действительно причина написания. Освещенная ее часть.

Но есть ведь и еще одна сторона, незаметная глазу, однако, вполне может статься, она-то и есть основная причина, побуждающая к поискам себя. И находится она во вне: в нашей повседневности... Стал бы выдумать человек «мир иной», если бы ему хватало «этого»?! Стал бы он мучиться вопросом о своем предназначении, если бы его не угнетало (по крайней мере, пока с головой не погрязает в трясине пошлости) чувство чужеродности по отношению к обыденному и «земному»? Сама действительность вынуждает нас задаться «вечным вопросом». Если смысл есть, то он должен быть во всем. И значит ситуации, в которых доводится бывать, не случайны, отождествление себя с потерявшимся чукчей – не напрасно. За болью, невзгодами дня сегодняшнего должна стоять великая цель и величайшее же оправдание.

Всё, довольно… Перечитал себя и пребываю теперь в совершенном унынии. Из тех, кто окружает меня в этой жизни (а мне повезло с окружением!), хорошо, если трое-четверо дотянут до сих пор и сохранят желание продолжать. Представь только, вымирающий мой читатель, с одной стороны у меня проще не выходит, с другой – еще чуть-чуть и я останусь один. Да, а с третьей и наиважнейшей из сторон, бросить и забыть прямо сейчас не могу, не хватает решимости, слишком долго настраивался.

Очень давно (по моему летоисчислению), уже больше трех лет назад родилась мысль создания автобиографического философского очерка. Не от праздной скуки, а от абсолютной безысходности возникла она.

Если в нескольких словах, то так:

- Авария,

- Сомнения врачей,

- Возвращение,

- Поиск выхода,

- План побега…        

Или краткость мне не родственница… пока, или талантищу негде развернуться.J

«Авария» – это автокатастрофа, случившаяся в самое подходящее для меня время. Последние перед ней недели одолевало настроение окончательности, завершенности «земного пути». Судьба как бы сделала полный круг, исполнив предначертанное ей; теперь же осматривалась только что финишировавшим марафонцем. Не покидало ощущение, будто от тебя больше ничего не требуется, все, что до´лжно пережить – пережито, понять – понято, единственное, что  осталось тебе – созерцание дивной осмысленности и гармонии, царящей на вселенском стадионе. Поэтому авария, стань она последней точкой, была бы и наградой, и торжеством по случаю славной победы на стаэрской дистанции жизни в теле. Я оказался на самой вершине, и как бы прекрасно было уйти с нее, воспаряя, восходя на какой-то иной план. Влюбленность, поэзия, открытия в музыке и философии, спорт и учеба, все находило себе не иначе как божественное завершение в трагическом для непосвященных, и священном, для догадывающихся - событии.

И вдруг, вместо многождущего, целеустремленного, неудовлетворенного Лехи, которому еще жить да жить…, разминувшись с легкой, изящной смертью, в больнице оказываюсь я. Над моим предательски цепляющимся за жизнь телом застывает рука со скальпелем. Что ей до души, ее дело спасать тело…

Люди в белых халатах (в моем случае сильно смахивающих на тюремные робы) совещаются, спорят и находят правильное, для спасения «бренных останков», решение. Душу, оторвавшуюся было от земли, со всего размаху плюхают о факт: плоть твоя жива, здорова и вполне молода, чтобы не оставалось надежд на скорое избавление. Вот вам и «сомнения врачей»… так  твою перетак (хочется добавить, подчиняясь ритмике народного языка), так твою переэтак… 

Может быть, на самом деле все иначе, авария – лишь ход в сложнейшей, недоступной моему разуму игре каких-нибудь высших сил, и, даже, скорее всего; но память сухо докладывает: с момента возвращения, автокатастрофа избавляется от излишней приставки «авто» и делается катастрофой в собственном смысле слова.

В какой страшный и уродливый мир обыденности я попадаю. Каким мелким и отвратительным начинаю казаться сам себе в нем я, покорно тянущий лямку существования в ряду других уставших и злых бурлаков социума.

«Возвращение»… - слабо сказано. Мне это больше напоминало поимку и отправку беглого меня только-только вкусившего несказанной Свободы в места ее лишения. После вдохновенного состояния: Вот она – Родина! Вот она – Воля! Вдруг, «опаньки»: снова зона, снова привычная, ненависная баланда обыденности, только, против прежнего, теперь понятно что это … – примерно так воспринималась мной тогда быстрое выздоровление в стенах Боткинской больницы.

Мало было вернуть меня в измельчавшую, в два счета опостылевшую повседневность, мало было оставить в полном недоумении относительно смысла случившегося, в довершении всего сам факт путешествия, как хотелось верить, в «мир иной», ставился под сомнение. Память, сколько не пытал я ее допросами, угрюмо отмалчивалась. Мне ровным счетом нечего рассказывать о том, как там, по ту сторону жизни. Ничего не помню, совсем ничего. «Я там был, мед и пиво пил, по усам текло, а в рот не попало». Казавшаяся раньше пустой, в лучшем случае так, ради красного словца добавленной, концовка русских сказок, теперь оборачивалась близким и одновременно - мучительным приговором.

         Ведь точно был… где-то, могу утверждать это с уверенностью до смерти уставшего, только-только заснувшего в теплой, уютной постели человека, которого взяли и вытолкали на мороз, без объяснений и без одежды. Холодно, тоскливо, хочется назад… А спроси у него кто тебя вышвырнул и откуда – спросонок не вспомнит, и все же ни на секунду не усомнится, что еще недавно пребывал в месте ином, где было ему хорошо до беспамятства. Так и мне очень хотелось - пожалуй, что и до сих пор хочется – обратно, но куда? – ни образа, ни намека, лишь глубоко засевшее чувство утраты… чего-то главного.

В общем – «в рот не попало».  Позже, склонный к оптимистическому видению не находящих простого объяснения событий я подыскал себе такое:

«Должно было пройти время, чтобы понять: это и есть мое памятование, мой, если так можно выразиться, посмертный опыт. Прикосновение к запредельному было пережито не разумом, а чутьем, инстинктом, чем-то изначальным, тем, что определяет тональность мировосприятия. Следует отдать должное предусмотрительности Жизни. Вместо того чтобы нагружать  мое сознание конкретной и четкой картинкой виденного (по мере выцветания превращающейся в игру больного воображения), она поселила в сердце чувство молчаливое и недоступное рассудочному анализу. В результате, я не могу ничего рассказать, описать, выболтать, и как следствие - не в состоянии уже столько времени избавиться от приобретенного в больнице чувства».

Как бы там ни было, возвращение состоялось, прав ли я в своих догадках, нет ли,  вопрос потустороннего будущего. Тогда же, унылое настоящее было озабочено совсем другим: «зачем?», «зачем это случилось со мной?». Очень скоро некоторая оторванность вопроса от беды дня сегодняшнего видоизменила его в: «зачем быть дальше»? Действительно, если со спокойных невозмутимых небес «всепонимания» жизни тебя низвергают в самое полымя потери ее смысла, невольно задумаешься о том, стоит ли продолжать. Смерть... Какой незаменимой и желанной вдруг сделалась она. «Только бы не проснуться…., только бы побыстрее все это кончилось… Господи» - стало мой обычной ежевечерней, порой ежечасной молитвой.

Единственное желание того времени, как не сложно догадаться, удовлетворено не было, а уйти по собственной воле тогда я еще не мог. Много во мне оставалось благоприобретенной, вскормленной «общечеловеческими  ценностями» инертности, к тому же далеко еще было до необходимой в таких случаях критической точки отчаяния. Так и маялся я изо дня в день, будто приговоренный к жизни, не смея уйти из нее и не умея найти замену.

Учеба, впереди был пятый курс, конечно же не годилась в утешители. Учиться стало тяжело, натужно (давала знать о себе послеаварийная амнезия), спорт, музыка – глупости. Влюбленность, полыхавшая прежде весенним, летним, осенним солнцем закатилась окончательно и бесповоротно. Чем было наполнить опустевший внутренний мир? Что возвести на пъедестал смысла жизни? Авария вселенским потопом внутреннего мира прошлась по, казалось, нетленным Духовным ценностям, обнаруживая их прямо-таки детскую уязвимость. Из всех обитателей внутреннего мира выжил один - философ. Обладая на редкость въедливым характером, он врос в меня намертво, так, что никакими депрессиями его уже было не взять. Ему и было поручено, в срочном порядке, отыскать если не смысл, то хоть задачу, цель, на худой конец, занятие, способное отвлечь.

Не долго думая (он вообще не любитель долго думать), полагаясь больше на заброшенный в подсознание невод интуиции, было выбрано создание письменного наследия друзьям и потомкам. Ах, как скоро я уверовал, что выловил золотую рыбку, приняв такое оригинальное решение».

P.s. Это снова Я-современный. Так вот, казалось бы, совершенно некстати записи обрываются. Дальше идет лишь длинный план, короткие наброски. Продолжить ткань повествования попробую в следующем номере.^J Сейчас же подводя промежуточные итоги, добавлю лишь пару слов. Все изложенное – правда. Действительно была авария. Действительно погиб один из близких друзей, с которым мы возвращались из института. На самом деле случилась она очень «кстати» для меня и очень некстати для него. На самом деле врачи собирались вскрыть мне «во спасение» черепушку, что, скорее всего, кончилось бы «плохо»^J для тела. Но в последнюю минуту решили обождать. Правда и то, что состояния были предельные и нестерпимые, что, впрочем, успешно скрывалось от окружающих. Правда, наконец, и то, что делать здесь было решительно нечего, кроме, разве что попытки разобраться что к чему…. ^J

Но об этом в другой раз…

Счастливо.

P.s. Должен признаться, текст я все же немного подредактировал. Был вынужден согласиться с первыми поступившими отзывами. Он был излишне перегружен сравнениями, оппонированиями, отражениями…, понятными мне одному. Пришлось его малость облегчить, не посягая, впрочем, на авторскую оригинальность^JJJ.