Приди – Словие ²

 

 

Сегодня – весна! Настоящая, будоражащая весна, Весна, взорвавшаяся зеленью и брызжущая ослепительным, молодым солнцем. Та самая Весна, которая во все времена умела опьянять, увлекать, сводить с ума… гормональным переизбытком^J и при всем при том пробуждать... Заметим ли мы ее, почувствуем? Сможет ли кто-нибудь из нас услышать ее, вдохнуть, вдох-новиться? Мы, отгородившиеся стеклами, машинами, проблемами и привычками, важными и серьезными делами, мы, уставшие и беспокойные, перебирающие бесконечные четки одних и те же забот, заметим ли мы хоть что-нибудь?!

 

Во имя сохранения последовательности изложения вернемся к исходной точке (т.е. в Боткинскую)^J.

 

Я медленно и мучительно «приходил в себя». Очнувшееся сознание как бы заново осматривало окружающий мир. Люди, предметы, обстановка, все вокруг стало пугающе некрасивым и чужим. Впрочем, это я теперь так запросто определяю, что мир радикально, можно сказать «до неузнаваемости», переменился. Тогда отчета в переменах себе я еще не отдавал. Не мог. Чтобы понять это, надо было бы помнить, какова жизнь была прежде, помнить, как ты относился к ней, как привык воспринимать ее. Надо было бы сравнить эти два образа мира, прежний и нынешний, и в сравнении обнаружить эту страшную подмену, и ужаснуться, и, быть может, не найти в себе силы пережить ее…

 

Но сравнения не было, как не было и прежнего мира. Весь тот жизненный опыт, на котором базируется наше личное мировоззрение, отступил, забылся на время…

 

Рассуждения о том, что человек мыслит стереотипами, что на самом деле он воспринимает лишь малую толику окружающей действительности, и т.д., и т.п., хорошо известны, но мало кого трогают. Правильно ли относиться к стереотипу, как к болезни или проклятию? Он ведь наша естественная реакция на проблемы, встречающиеся на пути. Ну, стоит себе дерево и стоит, что с того^J? Пока оно не стало проблемой, к чему на него отвлекаться^J? Так же и с рассуждениями о стереотипах, к чему они? Может и вправду сознание впускает в себя лишь 2% происходящего, может быть, я действительно не замечаю этих повседневных «деревьев», этих зданий и людей, этих запахов и звуков, красок и форм…, ну и «ради Бога». Что, других проблем мало? ^JJJ

 

Нормальное, стереотипное восприятие жизни в моем случае было прервано амнезией, случившейся как понятный и вроде бы вполне закономерный результат аварии. Обыденный образ мира исчез, амнезия накрыла его библейским «всемирным потопом». Сравнение с «потопом» не случайно. Кажется, оно лучше всего передает состояние, когда ты вдруг осознаешь себя вроде в знакомом и в тоже время неведомом мире, о котором ничего не помнишь, который пытаешься рассмотреть и понять заново.

Такие надежные и непреложные знания о жизни сей, где они? Куда подевались все эти благоприобретенные взгляды и убеждения, все эти штампы и стереотипы, на которые привычно опираешься, где бы ты ни был, и что бы ни делал?… Ушли без остатка, будто и не было, скрылись под непроницаемой толщей воды простых и очевидных реалий…

 

Осталось лишь непосредственное восприятие жизни. Естественные, уже неотделимые от тебя реакции. Вот рядом человек, кто он, зачем он здесь, какая у него фамилия, наконец? Вспомнить не получится, как ни старайся. И все же нет ни малейших сомнений – это близкий тебе человек, друг. Ты общаешься с ним, отталкиваясь от этого глубинного отношения, но пытаться вспомнить о нем какую-либо подробность бесполезно. Все, что ты знаешь о нем из этих внешних (описательных) характеристик, это то, что его зовут Дима…. А фамилия…, какая же у него фамилия? Какая-то очень простая… Но невозможно сосредоточится, невозможно вспомнить, утыкаешься в черную, холодную стену своей беспомощности. Потом, через несколько дней, когда фамилия его все-таки всплывет, охватит настоящий ужас (который, впрочем, станет вполне обычным самочувствием того времени), ведь фамилия его…, и это в России-то, фамилия его… Иванов!^J Что-то подобное произошло с восприятием всех близких… и не только… людей. Причем где-то открылось такое неожиданное, очищенное от условностей и вербальных подмен отношение к человеку, о котором я не вправе здесь рассказывать… Да и ни в том суть, кому какое дело до моего отношения к близким? Действительно заслуживает внимания другое – состояние освобожденного сознания (если временную утрату стереотипного восприятия можно назвать свободой).

 

На деле такая «свобода» принесла с собой гнетущую опустошенность и неотпускающее чувство потерянности, когда ты вроде бы ни к чему не привязан, единственное чего хотел бы, это вырваться…, и в то же время не можешь, не знаешь, как это сделать, а делаешь, напротив, то, что требуют от тебя твои социальные роли. Ты сын, ты студент, ты чей-то знакомый, ты много еще кто, и в результате повязан по рукам и ногам, втиснут в строго определенное поведение, каждый твой шаг расписан и… совершенно чужд тебе.

 

Вот в палату зашел доктор, что-то авторитетно предписывает тебе, возражать вроде как глупо, и ты подчиняешься. Проделываешь над собой какие-то неприятные и непонятные процедуры. Сдаешь нелепые анализы, подставляешься под уколы, пьешь таблетки… и это тогда, когда выздоровление тебе даром не нужно, и это тогда, когда самой основой выздоровления стало именно бездействие врачей (скальпель которых вовремя остановили, не дав вторгнуться в молодой и сильный организм).

А вот близкий по духу и по прежним философским исканиям друг-Сашка привел студентов-одногруппников, с которыми ты вынужден поддерживать вежливую беседу, о каких-то забытых тобой экзаменах и преподавателях. И Бог с ним, что эти разговоры тяжелы и абсолютно неинтересны тебе, отчетливо видно, что они настолько же неинтересны и пришедшим к тебе. Зачем, зачем эти милые и способные люди так глупо и неестественно ведут себя? Зачем ты должен вести себя так же? Зачем, наконец, они вообще пришли? Ведь действительная причина кажется очевидной, выставленной напоказ, их привело к тебе ложное чувство со-страдания^J плюс стечение обстоятельств^J в лице заботливого^J Сашки…

 

Поведение других стало читаться с удивительной легкостью еще до аварии. Последние недели или даже месяцы происходящее вокруг стало каким-то насквозь прозрачным, кажется, всякий поступок стал с пугающей ясностью демонстрировать свою «подноготную». Но если

 раньше наблюдать за удивительной понятностью и предсказуемостью поведения окружающих (движимых по большей части двумя-тремя основными мотивами) было забавно, то после аварии – мучительно. Как избавиться от этого наваждения? Кто бы и что бы ни делал, ты видишь чем, на самом деле, он руководствуется. Где-то слепой привязанностью, а где-то столь же слепой неприязнью, где-то болезненным самоутверждением, а где-то механическим подражанием… И почти всегда и всюду в центре оказывалось ЭГО: что о тебе скажут, подумают, как отнесутся, достойно ли ты будешь выглядеть в глазах других и в собственных глазах, будет ли в итоге твой образ, твое представление о себе отвечать всем тем пустым условностям, которыми общество и сам ты себя наградил…^J

Прежде занимательное наблюдение за происходящим рядом со мной превратилось в больнице в настоящую пытку. То, что раньше мнилось простительными слабостями и безобидными недостатками окружающих, теперь предстало чуть ли не единственной правдой о человеке. Куда ни посмотри, сплошь мертвый автоматизм и стереотипное, шаблонное поведение индивидуумов, которые, если приглядеться, оказываются не более чем игрушками в руках манипулирующего всем и вся «эго».

Самое страшное, что такой игрушкой оказывался и я. Я двигался, говорил, поступал, как того требовали от меня общепринятые правила поведения, не действительные мои внутренние потребности, не глубинные интересы (остававшиеся нераскрытыми), а самые что ни на есть банальные, привитые социумом автоматические реакции. На поверку выходило, что действую, выбираю и живу, наконец, не я, а она – поддельная сущность моего эго… Истинному же, живому «Я» оставалось лишь замечать свою страшную порабощенность у привитых, вколоченных в меня социумом стереотипов… и жутко мучиться по этому поводу.

Особенно невыносимо было все понимать, видеть и, тем не менее, поступать «как следует». Оглядываешься, и охватывает ужас, как же ты мог так сказать, так повести себя, почему вдруг тебя волнует мнение окружающих, что же это за «бес» сидит в тебе и заставляет вести себя определенным образом, переживать, беспокоиться о том, каким ты предстаешь перед другими?… Этому бесу, а правильнее сказать – автомату, био-машине, психо-механике, выдающей себя за живое и управляющей тобой, было найдено имя – «эго» (почерпнутое в таком прочтении, должно быть, у ОШО). Эго как в дурном сне, как в дешевом фильме ужасов выглядывало тут и там, оставляя свой отвратительный отпечаток чуть не на каждом поступке человека. Им оказались заражены все, но тяжелее всего было наблюдать собственную порабощенность и собственную беспомощность…

 

В общем, глазам в больнице открылась картина жуткая и безысходная. Эта чужая обстановка, эти обступившие со всех сторон, не имеющие «выхода» стены и двери, это чужое окружение, больные, врачи и сиделки, всё вместе создавало общее стойкое ощущение застенков. Присутствие близких, которые ни на минуту не оставляли меня одного, боясь моих неадекватных шагов…^J (внутреннее депрессивное состояние все же пробивалось наружу), только подливало масла в огонь…

Друзья, чуть не поселившиеся в больнице, знакомые, приходившие навестить меня, как бы бескорыстны и искренни они ни были, как бы неожиданно много их ни оказалось, ничего не могли исправить. Они тоже были рабами социума, они тоже в подавляющем большинстве случаев действовали не сами, но под диктовку механических велений «эго», только в отличие от меня не видели этого со всей безнадежной, убийственной отчетливостью…

 

И тут как-то раз мне было впервые позволено выйти на улицу. Сопровождал^J Димка. Прогулка не предвещала ничего особенного. «Зэкам» тоже дают погулять, но делает ли их это хоть на йоту свободнее?^J Мы медленно спускались по казематным больничным лестницам на первый этаж, где был выход. Что за дверью ждала хорошая погода, я знал. Ну и что? Да, в окно палаты, не скупясь, светило солнце, да, была видна зелень, долетали весенние запахи и звуки (непрерывное уличное стрекотание насекомых и птиц, впрочем, большую часть дня заглушала соседняя стройка^J). Да, за дверью нас ждала весна. И что? Что она могла изменить?

 

Мы вышли. Я огляделся без всяких надежд и ожиданий… Больничные корпуса, дорожки, по которым здесь и там суетно бегут посетители или уныло прохаживаются больные. Деревья, листья, небо, зелень…

 

И тут… я, кажется, чуть не потерял сознание… Шок, потрясение, внезапный, опрокидывающий удар… На меня обрушилась… как бы точнее… на меня обрушилась... вселенская гармония, она ворвалась, взорвалась, она буквально перевернула мир. Из чего, откуда? Разве не видел я раньше траву, деревья и небо? Разве не окружали они меня и прежде в течение двадцати с лишним лет?

Невероятно. Открылось что-то неведомое и непередаваемое. Только что пробившаяся, девственная листва шептала… нет, не словами, но первозданной своей чистотой, но этим ненавязчивым, тихим, ласковым шелестом о том, что не перескажешь, о… «забытом и вечном». Звуки складывались больше чем в фон, а, пожалуй, что и больше чем в музыку, они, как чудесным небесным одеялом, накрыли душу, укутали ее в уют и радость. Чистый, насыщенный весенними ароматами воздух наполнил ее, подхватил… Тело перестало что-либо весить, оно сделалось прозрачным и легким, оно стало частью всего этого необъятного и необыкновенно красивого мира.

 

Я не знаю, как это передать. Больше того, боюсь, что это и невозможно передать. Что толку описывать пусть даже самые сильные свои переживания? Какие слова ни используй, «вдохновение», «красота», «совершенство»… и т.п., сами по себе они останутся абстракциями. Чужие абстракции^J каждый наполнит собственным содержанием, отталкиваясь единственно от личного опыта. Действительная и, наверное, неразрешимая проблема – это суметь передать, это суметь поделиться тем исключительным, «пограничным» опытом, которого не было у другого. Но как?

Как донести состояние, которому не найти подходящего сравнения и не подобрать нужного примера? Описывать внешние проявления? Внешние… Не знаю, как там это выглядело снаружи… было не до того, чтобы подглядывать за собой^J. Но происходившее внутри врезалось надолго. Надеюсь, навсегда...

Я не то, что был «переполнен», слабо сказано, я буквально захлебывался… от эмоций…, от счастья…, всё не то,… я захлебывался от полноты того мира, который вдруг, на пустом месте^J открылся… или может только при-открылся мне. Из сумрачной обыденности наших тусклых будней, где все знакомо, механистично, где все банально и скучно, где, как в моем случае, не осталось и малейшей надежды на избавление, попасть вдруг… в истинный, совершенный, божественный мир.

Оказалось, что вход в этот мир совсем не скрыт от нас на «небесах», не утаен в том недостижимом будущем, которое некоторые обещают после «конца времен», а совсем рядом…, в двух шагах…, в полушаге от опостылевшей и непробиваемой обыденности. Для меня этим входом стала природа, тот кусочек ее, который устроился, приютился на незанятых «цивилизацией» площадях^J. Трава, деревья, облака…, им много не надо, они и не думают соперничать и бороться с нами…, признаюсь, у меня есть одна страшная^J догадка… – им нет до нас дела. Они вроде и сосуществуют с нами в одном мире, но Живут в совершенно иной системе координат. Человек, может, и сильнее, но это все равно, что сравнивать силу поэта и экскаватора. Техническое могущество человека – мертвое, ложное могущество. И как поэту нет дела до экскаватора, с его мощностью и грузоподъемностью, так природе нет дела до нас, с нашими проблемами и заботами, нашими «достижениями» и нашим все-могуществом…^J

Другое дело, когда человек сам входит, дотягивается до мира природы, мира Бытия. Говорю лишь о том, чему был свидетелем. Ты не просто наблюдаешь невыразимую красоту и совершенство мира, но пребываешь в ней. Ты не в стороне от Бытия, а с ним, в нем, ты и есть Бытие, точнее другой его полюс, который способен, кроме того, чтобы «быть», еще и видеть, сознавать, удивляться Бытию… Ты не сторонний наблюдатель открывшейся подлинной жизни, но ее вдохновенный участник…

И самое удивительное во всем этом то, что красота, или если позволите, абсолютная красота, сама вечность, оказывается, могут быть скрыты в таких простых и знакомых вещах, как весенние запахи или всегда неповторимая игра шелестящей листвы… да чуть ли ни в любом проявлении природы. Вечность запросто может заговорить голосами монотонно стрекочущих кузнечиков или витиевато импровизирующих птиц, она может начать проступать из хаотичного танца неприметного мотылька или из величественного шествия причудливых облаков… Как раз из всего того, что окружает нас, что время от времени попадается на глаза пусть даже самому пропащему и безнадежному горожанину^J… И все же остается как правило^J незамеченным…

Я же в тот раз не просто заметил, но наблюдал красоту мира во всем величии и чистоте, мне никак не удавалось насмотреться, наслушаться, начувствоваться…, я был переполнен и окрылен, я дышал полной грудью и все-таки задыхался, хотелось упасть на колени и разрыдаться. Димка, молодец, наверное, уловив что-то в моем состоянии, держался поодаль, не мешал. И все же присутствие людей ощущалось и сдерживало…

 

Тут-то меня подстерегло второе масштабное открытие того примечательного дня. От упоительно голубого неба, от танцующей, божественно просвечивающей кроны деревьев взгляд упал на людей. Контраст поразил невероятно. Люди серыми озабоченными созданиями беспокойно шмыгали по углам, ни на что не обращая внимания. Удивительно, посреди царства гармонии и красоты суетились существа, ни о чем не догадывающиеся и, более того, представляющие собой чуть ли не антипод этого самого царства. Каждый бежал и думал «о чем-то своем», а на самом деле пережевывал две-три самые заурядные, самые обычные свои мысли. Каждый был сосредоточен на какой-то безотлагательной «проблеме», а в результате не видел ничего кроме нее. Именно так, серыми, уткнувшимися в точку «серьезного вопроса» и оттого слепыми созданиями открылись мне тогда люди.

Это я теперь взялся облекать в слова давешние переживания, тогда же слов не было. Был лишь многогранный сгусток сильнейших эмоций. Был застрявший в горле беззвучный крик. Люди! Как же так, как вы можете не замечать этого удивительного, этого бесконечно совершенного мира? Неужели мелкие повседневные заботы способны заслонить, вытравить из ваших глаз всю эту красоту? Да как вообще такое может быть? Абсолютное совершенство повсюду, Богом созданный мир не где-то там, а вот он, вокруг. Как же можно не видеть его?

Но факт оставался фактом. Люди его не видели и даже не смотрели… Они спокойно спешили по своим «делам», глядя в одну точку…^J

 

Позже я понял (и это стало моим даже не убеждением, а элементарным и очевидным наблюдением): «рай», о котором рассказывают «мировые» религии, не был заброшен на небеса или как-то иначе сокрыт от человека, он остался рядом с нами, вокруг нас, мы лишь перестали замечать его. Можно, если угодно, продолжить аналогию. Мы ничего не видим потому, что слишком вперились взглядом в вопрос о «добре и зле».^J Разобраться кто прав, кто виноват, как лучше, кто лучше, когда лучше^J и т.п. оказалось для нас важнее (правильнее, «добрее»^J), чем разобраться в том, что же за мир нас окружает… В итоге по большей части нас окружает не мир, а наши (а зачастую и не наши) проблемы…^JJJ

Тему можно было бы еще долго продолжать, однако это увело бы нас в сторону от основного повествования. Которое, кстати, осталось лишь завершить.

 

Еще одним, но уже последним крутым поворотом того дня стало мое возвращение в больницу. Казалось бы, после столь мощного экзистенциального прорыва я должен был вернуться совсем другим, новым, преображенным человеком. Если вся эта история была правдой, то красота мира никуда не могла деться и должна была бы свидетельствовать за меня. Однако расклад сил оказался не на стороне «высшего»… Социальный мир, мир нашей инстинктивной инертности, и не думал сдаваться. Стоило попасть в прежние условия, как я снова ощутил себя все в той же старой, привычной шкуре раба социума. Эго осталось на месте, стереотипное поведение никуда не девалось, правила общественного устройства работали как хорошо отлаженный механизм.

Здесь самое время вспомнить еще об одной любопытной детали. Сразу после больницы в мою жизнь вошли сказки. Боюсь, в это сложно поверить и вряд ли удастся вразумительно объяснить, но на мне наши старые добрые русские сказки стали исподволь, незаметно, в самой обычной повседневности… воплощаться.^J Скорее всего, это просто игра подсознания... с сознанием^J. Наверняка это лишь еще один «побочный эффект», подаренный амнезией^J. Возможно разум, скинувший с себя «взрослые» стереотипы и отброшенный в раннее детство, к своим изначальным истокам, принялся обрабатывать их на новом и зрелом уровне... Одним словом, не знаю, как заработала эта штука, но точно знаю, что заработала.

Применительно к нашей истории вернулась и прямо-таки живьем зазвучала сказка «о царевне-лягушке». Мне пришлось на себе переживать каково это – быть поочередно то царе-(все же если позволите)-вичем^J (из царства божественного и вечного), то лягушкой (из затхлого болота социума). Пока ты с природой, пока ты один, гармония и красота мира бесконечны и неоспоримы. Тебе достаточно лишь прикоснуться к природе, чтобы и мир и сам ты в корне преобразились. Стоит оказаться в обществе, как самым подходящим сравнением для тебя становится – зеленая, скользкая, мерзкая… даже не лягушка, жаба^J, если и способная издавать какие-нибудь звуки, то все больше отвратительное кваканье. Так вот и живешь с одной стороны в мире подлинного и прекрасного, с другой – в трясине безнадежной пошлости и бессмысленности, а между ними – мучение. Пока ты в мире совершенства, ты часть этого мира, но только часть, поскольку тяжело болен тоской. Тебе никак не забыть, что ты всегда приговорен возвращаться в лягушачье обличие. А как нацепишь на себя социальную склизь «пресмыкающегося» (да простят меня биологи и экологи)^JJJ, так мучаешься от понимания, где ты и каков ты…  

 

Весна, пока я писал, уже успела превратиться в лето^J. Думаю, самый подходящий повод завершить на сем второй выпуск… ежегодника^J. История имеет продолжение и развитие, но об этом в другой раз.

 

 

p.s. Надеюсь, приведенный выше рассказ не будет воспринят, как преждевременное (помните, как в сказке) сбрасывание лягушиной кожи…?^JJJ

 

p.p.s. И не попадает ли здесь символизм в зависимость от читателя?... От тебя, мой любезный, мой такой терпеливый и, как правило, молчаливый^J со-бытийник. Бывало ли с тобой что-нибудь похожее, ясны ли тебе мои образы, знакома ли живая, неведомая «ученому миру»^J, Природа? Доводилось ли тебе БЫТЬ?!…, нет, не на моем месте (что вряд ли), но на своем, когда ты с миром один на один, когда ты заглядываешь в Вечность и вдруг понимаешь, что и она заглядывает в Тебя?...^J Уверен, многие способны понять, о чем я. И если Ты – тот, кто понял, то деваться некуда,^J мой символизм начал свои игры и с Тобой.

Как бишь там в сказке? Под страхом быть похищенным Кащеем-бессмертным, нельзя раньше положенного срока отказываться от лягушиной своей природы. Познавший свет в себе и в мире стоит перед опасным соблазном – забыться и уверовать, что в нем есть лишь свет. Печальна судьба заблудшего – прятать всю жизнь глаза от отражений…, чтобы не замечать рабского своего обличья и бессмертного  хозяина^J (смерть не знает смерти), всегда с усмешкой стоящего поблизости…

Лучше знать, лучше видеть, лучше мучиться, и понемногу сводить с себя болотные бородавки шаблонной, фальшивой жизни.

 

Итак, привет ВАМ – царевны и царевичи^J! Да исполнится смыслами наша короткая весенняя зарисовка, да обратиться она в одну из стрел, что посылает нам судьба в надежде вытащить нас хоть на мгновенье из болота автоматизма и обывательщины…^JJJ